В Москве весна. Весна юная, майско-праздничная, какая живет лишь неделю-другую, где-то на стыке апреля и мая. Воздух подернут теплой дымкой. Город распластался на земле под ярким теплым солнцем и кажется, что все его обитатели высыпали на свежий воздух. Вечерами Арбат напоминает реку, которая, петляя, гудит тысячами голосов, поет голосами десятков уличных музыкантов. Петь у одних получается весело и лихо,  у других - уныло и тихо, кто-то поет для всех вокруг людей, а кто-то - для своих друзей. В тенистых и прохладных дворах сталинских домов стоит приятный запах краски, тротуары блестят чистотой, а на деревьях распускаются первые листочки. Они появляются прямо на глазах, и всего за пару дней кирпичная коробка нашего двора заполнилась зеленым. Листики мелкие, чистые, зеленые, еще не покрывшиеся грязной городской пылью. Солнце разогревает шершавые желтые стены, по ночам поют птицы, и, прогулявшись вечером и вдоволь наглотавшись этой весны, кажется, что так теперь будет всегда. Наступает прекрасное, бесконечное лето.

Москва ­– иной город, иных размеров, иной, нежели в Питере, Самаре, или где-то еще, жизни. Тут не такие люди, не такие машины, не такие дома – слишком многое тут иначе, чем в остальной России.

Я жду троллейбус на остановке на Новом Арбате, и смотрю, как каждые пару минут с неприятным кряканьем и завыванием на выделенную полосу выезжают дорогие черные машины. С мигалками, мерцающими ярким синим цветом, они резко ускоряются и, обгоняя пробку, направляются в сторону Кремля. Сегодня на одной из этих машин маячки были не только на крыше, но и на зеркалах заднего вида, и на переднем бампере, и даже на фарах. Такого колхозного, новогодне-елочного освещения на «блатных» машинах мне доселе видать не приходилось, и я лишь представлял себе уровень интеллекта человека, ехавшего в ней.

Москва - другой город. В Питере хозяевам квартиры было глубоко безразлично, сколько нас, кто мы и что делаем. Нашими соседями были милые старушки, городские сумасшедшие и прочие питерские типажи. В Москве все иначе.

- Я позвонил начальнику милиции по ЦАО и сказал, чтобы он решил ваши проблемы.

Вечером на нашей кухне разговаривали два крепких взрослых мужика. Хозяин квартиры, не последний милицейский чин, вернувшийся из очередной командировки с СевКава и сосед снизу, армянский бандит с бычьей шеей и большой золотой цепью. На этой маленькой стрелке решался вопрос, можно ли считать наше проживание шумным, а угрозы соседа в наш адрес реальными. Я же почти не вмешивался в разговор, смотрел в окно и подумал, что если я ты живешь в центре Москвы, на углу Нового и Садового, то такие истории неизбежны. И все эти менты, соседи-бандиты, бомжи, ежедневные съемки кино под окнами, пентхаус на крыше с регулярными тусовками, дорогие машины, мчащиеся по встречке и много чего еще… И, помимо моего желания, город жестко диктует мне свои правила, и я подчиняюсь им.

Интересное место – главная проходная ЗИЛа, та, что на Автозаводской улице. Это здание вместе с обитателями прочно застыло в конце 1980-х годов. Деревянные турникеты (работают ли?), потускневшие стеклянные таблички, въедливые вахтеры, рьяно охраняющие вход на давно неработающий завод. Стены тут облицованы черно-белым мрамором, на котором, наверное, с самых первых дней работы проходной, рабочие царапали надписи. И, кто теперь скажет, почему, повелось так, что автографы эти поразительно одинаковые. Конечно, есть и исключения на вроде «ЗИЛ – Завод Изнеможенных Лимитчиков», но почти все надписи схожи: имя, город и год; имя, город и год. «Витя, Караганда, 82», «Леха, Усть-Кут, 85», «Толя, Минск, 90». Я иду вдоль стен и, заворожённый, читаю. Сотни имен, сотни городов. Привет, Колян из Кирова. Как твои дела? Чем запомнился тебе тот день, когда ты острым шурупом по мягкому гладкому камню вывел свое имя и родной город? Помнишь ли ты, как уволившись и получив расчет, в последний раз выходил через эти стеклянные двери? Вышел, вдохнул пыльный московский воздух и направился к автобусной остановке, а может быть в ближайший винный магазин. Куда ты пошел потом? Что с тобой сейчас? Ты и вся твоя жизнь существуют для меня в этих выцарапанных твоей рукой буквах.

Иван, Степан, Руслан. Андропов, Куйбышев, Горький. Имена людей. Имена городов. Многих я не знаю, многие давно уже не существуют. «Карим, Ленинабад, 1989», «Вася, Орск, 1990», «Аслан, Грозный, 1992», «Тогжан, Целиноград, 1991» – читая это кажется, что ты пробрался в заброшенную школу и смотришь на старую, выцветшую карту давным-давно исчезнувшего Советского союза.